Сергей Колбин Эшафот на пьедестале
15.06.2017 Без рубрики комментарии (0) просмотры 183

14975425812 14975425813Отрывок из романа

Этим же днём, в Пскове, Сергей Поганкин сидел на завалинке своего недавно купленного дома и вспоминал события последних двух лет, так изменивших его жизнь. Началось всё с луковых грядок — на том же луке пока и остановилось. Дело было так. Небольшой огородик, при­легающий к покосившейся избе на окраине города, обра­батывали ещё его усопшие отец, дед и, наверное, прадед. Несколько лет назад посередине участка начал вылезать камень — поначалу он не мешал, лопата едва доставала до его тверди, но впоследствии стрелки начали желтеть в этом месте, а луковицы вырастали мелкие и сморщенные. Надоело это Сергею, и осенью он принялся выкапывать валун. Камень оказался плоским, а когда с помощью ваги был перевернут, под ним забелела береста. Убрав рассы­павшийся в труху слой, Сергей нащупал под ним глиня­ный горшок. Предчувствие чего-то необычного возбуди­ло его до крайности — дрожащими руками сосуд размером с овечью голову был извлечён и распечатан. В нём нахо­дились серебряные украшения и заморские монеты.

«Вот так привалило!» — подумал Сергей сын Иванов и стал строить планы на будущее. Решение пришло быстро — раз грядки его обогатили, значит, на лук надо всё и по­тратить! А вот как расплачиваться за покупки, не приоб­рести завистников да не навлечь грабителей — здесь надо думать долго, чтобы не наделать ошибок. Украшения по­немногу начал носить в ювелирные лавки, мелкие инозем­ные монеты и так шли неплохо, а вот крупные ефимки показывать было страшно. Случай свёл Сергея с кузнецом монетного двора Фёдором, который за половинную мзду, втайне от начальства, стал потихоньку перечеканивать талеры и шиллинги на русскую чешую.

Первыми покупками стали клети для хранения овощей и нива, а к сбору урожая сбылась мечта счастливчика — лавка в луковом ряду стала собственностью Поганкина. Судьба благоволила Сергею во всём. Урожай на новой ниве выдался обильный, и на вырученные средства у вдо­вы Христины он купил дворовый участок в Мокролужской сотне. Теперь его стали называть «посадским человеком», правда, с обидной приставкой «огородник», что означало низшую категорию «молодших» предприимчивых людей. А были ведь ещё «средние» и самые зажиточные «луч­шие». Хотелось Сергею, ой, как хотелось перескочить в эти сословия — но как? Найденное серебро заканчивалось, а на одном луке такой высоты не осилить. Дело близилось к вечеру — Поганкину пора было сходить на встречу с кузнецом Фёдором, чтобы забрать последнюю партию чешуи. По дороге Сергей встретил необычный обоз — верховые стрельцы сопровождали несколько телег со связанными людьми. Почти все непотребного вида, ехали лежа, и только один, молодой статный парень, сидя разгля­дывал, очевидно, впервые виденный им город. Глаза их на миг сошлись — Поганкин поразился силой и разумом взгля­да этого человека так, что мурашки по спине побежали. Фёдор не очень-то обрадовался приходу гостя и с по­рога сообщил: Пока не получается Сергей Иваныч, за мной досмотр устроили, так что не смог я доделать твой заказ, но ты не сомневайся. Ладно, подожду ещё. А ты мне вот что скажи: что это сейчас за обоз проследовал со связанными людишками? Да-к это, наверно, Митрофан Юдин опять разбойни­ков наловил да везёт в приказную палату дознание устра­ивать. Твоя кузня неподалеку, так ты, мил человек, узнай про них — кто такие, откуда, да по каким делам повязаны. Особый интерес у меня к статному молодому парню с гор­бинкой на носу. Тебе-то это зачем? Я же тебя не спрашиваю, почему некоторые чешуй­ки в недовесе, что ты мне отчеканил недавно. А узнаешь всё в подробностях насчёт парня, так, может, часть долга прощу. Фёдор смутился, а Сергей резко подвёл итог разговора: Завтра в это же время зайду.

На следующий день Поганкин уже знал, что парень этот юродивый как будто, и взяли его на Нарвском тракте в Сорочьем бору по подозрению в пособничестве разбой­никам. Долго думал Сергей над тем, что видел, и о том, что сказал ему Фёдор. «Нет, не может быть этот парень юродивым — глаза не те. А вот лиходеем, да и не простым, может статься вполне». Придя домой, Поганкин учинил допрос жене:

Вспомни-ка, женушка, кто из знакомых тебе баб ро­дом из Сорочьего бора или Озёрного посада?

Та изумилась наглости вопроса:

Зачем тебе надо знать, кобель эдакий, про баб такие подробности? Остынь, Любаша! Это для дела требуется — человека нужного вызволить из заточения. После длительной паузы жена спросила Поганкина: Тебе побогаче надо или нищенку? Какую? Да всё равно, хотя лучше бы такую, которая бедству­ет, но в здравом уме и язык за зубами держать умеет. О, это ты мне задачку задал. Хотя Пелагея, наверное, подойдёт для такого дела. Она из Озёрного посада родом, и всего-то ей постоянно не хватает. Правда, насчёт языка за зубами — сомневаюсь. Иди, веди её сюда. Скажи — дело денежное есть, а сама можешь слушать наш разговор из-за занавески. Перепуганная поначалу Пелагея слушала, открыв рот и округлив глаза, но, поняв суть поручения, сменила вы­ражение лица. Поганкин вложил в её ладонь несколько медных монет: Вот тебе задаток. Пойдёшь в приказную палату. Там на допросе статный парень с горбинкой на носу, вроде как юродивый, с Озёрного посада. Его словили как разбойни­ка, но он ни при чём. Скажешь воеводе, мол, знаешь его, что это Егорушка-дурачок из приозёрной деревни, сама, мол, оттуда. Будешь божиться, клясться, слёзы лить, что­бы его отпустили. Если освободят, то веди не сюда, а в старый мой дом. По дороге скажешь, что у него благо­детель появился и дело к нему имеет. Он хоть и не в себе, но поймёт, если всё так скажешь. Приведёшь — получишь столько же серебряных монет. Пелагее несказанно повезло — едва подошла она к при­казной палате, как оттуда вышел воевода. Она как при­рожденная скоморошница бросилась в ноги и запричи­тала: Ой, батюшка родимый, отпусти Егорушку-дурачка, по недоразумению схваченного твоими людьми! Дальше следовал набор слов, смутно понятный любо­му здравомыслящему человеку, но воевода понял суть, тем более, что только что говорил на эту тему со своим помощ­ником. Позвать сюда Митрофана! Стражник, дремлющий на крыльце, встрепенулся и бросился в палату. Вышедшему Юдину была прочитана нотация и отдан приказ:

Вот видишь, что говорит эта женщина. Нахватал ты всякого сброда, а настоящие разбойники вчера опять на­лёт на Персиянке устроили! Немедля отпусти дурачка, за которого хлопочет эта особа.

Слушаюсь, но...

Без всяких но, и чтобы впредь мне вёз сюда только лиходеев! Пелагея цепко взяла за руку отпущенного Авдея, кото­рый поначалу не понял сути происходящего. Он принялся испуганно мычать, закатывая глаза, и попытался вырвать­ся от незнакомой женщины, но та успела прошипеть: Благодетель тебя спасает! Покажи вид, что меня зна­ешь, а то крышка! Делать было нечего, тем более, что стражники наблю­дали встречу «давних знакомых», и Авдей, сменив мыча­ние на доброжелательный тон, обняв тётку, пошёл туда, куда его вели. Поганкин встретил долгожданных гостей весьма до­вольным. Расплатившись с Пелагеей и отправив её во­свояси, он начал разговор:

Как зовут тебя парень, я не знаю, да и знать мне не надобно. Вижу, что ты не дурак, коим прикидываешься, а лихих дел мастер, потому и вызволил тебя с острога. Дело у меня к тебе вот какое: ты мне серебришко, золотишко, камешки самоцветные, а я тебе харчи, одёжку и всё, что понадобится, доставлю в любое место, куда укажешь. Мо­жешь пока не отвечать — подумай хорошенько. Хочешь — уходи с миром, потом придешь, если надумаешь, а мо­жешь остаться переночевать в избе — ужин на столе. Я пойду в свой новый двор, а утром зайду и, если останешь­ся, могу довезти в Озёрный посад или куда скажешь — еду завтра в ту сторону по торговым делам.

Сергей, глядя в глаза Авдея, похлопал того по, плечу, развернулся и вышел на улицу.

Расчёт Поганкина оказался верным — утром они вдво­ём, сидя на телеге, запряжённой чалой кобылой, выехали из Пскова в сторону Озёрного посада. Долго ехали молча, а когда показались первые сосны Сорочьего бора, Сергей не выдержал:

Ну что, Егорушка, не ограбят ли нас здесь разбойни­ки?

И тут впервые раздался твёрдый голос Авдея: Никогда меня так больше не называй, если жизнь дорога, благодетель хренов. Таких оборотистых, как ты, я прокалывал насквозь, но для тебя сделаю исключение, если вести себя будешь правильно. Поганкин был окончательно удовлетворён правильно­стью предположений, но, вместе с тем, напуган до поте­ри речи гневным нравом попутчика. После паузы Авдей продолжил: То, что ты меня вытащил из острога, я не забыл, но не просил об этом, а посему благодарить не буду. Осенью одно дело провернём с тобой, а там посмотрим. Звать меня будешь — Авдоша. Во второй половине дня они свернули с тракта на про­сёлок, а через пару вёрст, повернув ещё раз, остановились. Авдей удалился в ельник и через некоторое время вернул­ся с льняным мешком, содержимое которого показал Сер­гею. От блеска металла у Поганкина загорелись глаза: Да я тебе за это телегу харчей привезу! Авдей рассмеялся. Содержимое мешка обоз будет стоить! Но ты мне привезёшь еды и одежды на дюжину людей, чтобы зиму не бедствовали. Если до весны нам не хватит, значит, больше дел не будет — так что считай сам, сколько подвод грузить. Поганкин попробовал было торговаться, но Авдоша сразу осёк его взглядом и крепким словом, и тому при­шлось согласиться. Затем договорились, в какой пре­стольный праздник на это место будет доставлен товар. В заключение часть содержимого мешка в виде задатка была отсыпана на телегу, а остальное Авдей закинул за плечо и скрылся в ельнике. Когда атаман после недельного отсутствия пришёл в летний стан, расположенный в удалённом сосновом бору, то обнаружил всех в спящем состоянии. У остывшего ко­стрища лежали разбойники вперемешку с пустыми бо­чонками, от которых несло запахом медовой браги. За время отсутствия атамана, видимо, добыли хмельного на­питка. Авдей не стал будить подельников, а начал искать полный бочонок — должны были ведь оставить пьяницы что-нибудь на опохмелку. К вечеру удалось отыскать не­початый бочонок, припрятанный в ближайшем муравей­нике. Начинало темнеть. Авдоша, запалив костёр, улёгся спать. Утром его разбудили стоны, оханье и отборная брань, но атаман притворился спящим и дальнейшими действи­ями решил изощрённо наказать набравшихся подчинён­ных. Они долго искали полный бочонок, переругавшись, начали уже было драться, но тут монах, наверно, самый зрячий, замычал, показывая пальцем на спящего Авдошу. Все сразу затихли. Разбойники задумались, сопостав­ляя появление атамана, пропажу бочонка и того, что он строго-настрого запрещал заниматься хмелепитием. Че­рез некоторое время раздался чей-то робкий голосок: Мужики! Так ведь эта он нашёл нашу медовуху и... После минутной тишины более решительный голос произнёс: Надо будить! Разбойники вначале стали покашливать, потом по­стукивать палками по деревьям, кто-то закричал по-петушиному, потом заорали во все глотки, но Авдей не от­крывал глаз. А живой ли он? — самый молодой Алёшка осторожно подошёл к атаману, склонился над ним и принялся тря­сти за плечо. Авдей пинком свалил кашевара прямо в угли костра — тот, заверещав как поросёнок, бросился к ручью тушиться. Авдей вскочил и, приняв грозный вид, принял­ся увещевать: Ах вы, свиньи грязные, пьяницы беспробудные. Го­ворил же я вам, что хмелепитие для лиходея — это смерть. Ежели вместо меня пришёл кто другой, так хоть вяжи вас, хоть режь, как хряков... Разбойники, понурив головы, молча слушали, пока са­мый больной не бросился на колени и не запричитал: Авдоша, душенька ты наш! Виноваты мы, вот и на­казывай. Никогда не станем лакать это зелье, но дай нам сегодня опохмелиться в последний раз... Авдей продолжил игранье: Да не брал я вашего пойла. Небось, сами куда засуну­ли, аль воры мимо проходили да прибрали.

Похмельная братия загалдела и принялась вновь ис­кать заветный бочонок. Через час безуспешных поисков все вернулись к кострищу — легли помирать со стонами, изредка отползая к ручью похлебать водицы. Атаман, между тем усевшись поудобней на колоду, возобновил представление:

Знаком был я с одним малопьющим попом. Так вот он сказывал, что души пьяниц после их смерти переселя­ются в муравьев, и если в лесу брошено что-то хмельное, так они затаскивают к себе в муравейник и гудят там до отупения.

Его словам не придали значения, издевается, мол... Но тут один из страдальцев подполз к тому самому мура­вейнику и стал тыкать в него палкой. Упершись во что-то твёрдое, он встал, ногами разворошил хвойную кучу — под ним показался бочонок! Мужики, здесь! И правда, муравьи затащили к себе в дом! Все разом бросились к спасительному напитку. Брагу, льющуюся из бочонка, жадно ловили разинутыми ртами или подставленными пригоршнями. Кто-то стянул с себя рубаху, вымочил ее целительной жидкостью, а потом, от­жимая материю, ловил драгоценные капли. Один из раз­бойников первым почувствовал облегчение и, прислонив­шись спиной к сосне, поглаживал грудь ладонью: Как будто боженька босячком по душеньке прошёлся! Авдей долго смеялся, потом взял лопату и стал посыпать остатками муравейника всех по очереди, приговаривая: И мурашкам оставьте хоть немного, ведь тоже души страждущие — делиться надо! Опохмелённые разбойники чесались, стряхивая на­зойливых муравьёв. Через некоторое время все уснули. Но ним ползали насекомые, наверняка обжигая своей кислотой, но никто на это не реагировал. Авдей долго ещё посмеивался, разглядывая обезображенные укусами лица своих подельников. Осень подкралась незаметно, с утренними туманами, пожелтевшими рощами, затяжным ненастьем. Однажды, после очередного нудного дождя, небо просветлело и Ав­дей стал свидетелем необычной сцены на краю мохового болота. Из низины с курлыканьем поднялись на крыло четыре журавля — два старых и пара молодых — наверняка семья. Они начали кругами набирать высоту, и чем выше взлетали, тем тоскливее становилось их курлыканье, при­чём, старики кричали так пронзительно, что у Авдея по­холодела спина. Молодые тоже курлыкали, но не так пе­чально, как их родители. Сомнений не было — журавли прощались с родной стороной. Превратившись в точки, они выстроились клином и, затихнув, полетели на юг.

Дело близилось к очередной зиме — гусиные клинья и караваны своим гомоном ещё раз напоминали о неизбеж­ности морозов со снегопадами. Разбойники с тревогой поглядывали на атамана, а тот всё не выводил их на боль­шой тракт, как обычно они раньше делали для пополнения зимних запасов. Вылазки на второстепенные дороги да­вали кое-какое пропитание и незначительное пополнение разбойничьей казны. В шайке начался тихий, но гнусный ропот. Уловив это настроение, Авдоша пресёк бузу:

Никого не держу. Кто хочет, может сходить на тракт посмотреть насаженные на колья головы Андрея с его людьми. Митроха Юдин всерьёз взялся за нашего брата, и соваться туда — себе в убыток. На днях уходим в зимник — там займёмся заготовкой подножного корма.

Ранним утром вереница разбойников, гружённая за­плечниками с солью, скарбом и пустыми бочонками, дви­нулась в неблизкий путь. Шли до вечера без роздыха по звериным тропам, пересекая моховые болота, сосновые и еловые гривы, переправлялись через ручьи и речки. К исходу дня путники добрались до подножья горищи. По­следующую неделю, по указанию атамана, каждый зани­мался делом, без которого было бы трудно пережить пред­стоящую зиму. Накануне престольного праздника Авдо­ша объявил, что завтра все идут за зимними запасами, но грабить нужды не будет — хорошие люди сами привезут то, что им требуется. Правда, всё придётся перетаскивать на себе, но своя ноша, как говорится, не тянет. Утром вышли налегке, а к полудню Авдей привёл ватагу к месту, назна­ченному Поганкину. Всем было наказано затаиться перед ельником, а сам атаман, сделав крюк, вышел на дорогу, по которой должны привезти товар. Через некоторое время проследовали четыре гружёных подводы — на передней сидел сам Сергей. Подождав немного и убедившись, что хвоста нет, Авдей подошёл к Поганкину:

Ну, что привёз, благодетель? Показывай.

Всё, что заказывал, Авдоша, даже с избытком. При­шлось в долги влезть, чтобы уговор исполнить.

Ладно, не набивай цену, в прогаре не будешь, — Авдей обошёл обоз, посмотрел содержимое, прикинул и сделал заключение: — Маловато, конечно, но если одну лошадён­ку с телегой оставляешь, то сделка состоится.

Поганкин открыл уже было рот возразить, но, глянув на хищный прищур разбойничьих глаз, смирился:

Хорошо, но хотел бы посмотреть содержимое того мешочка. Авдей молча удалился в ельник и вскоре принёс то, из-за чего так рисковал хозяин товара. Посмотрев содержи­мое мешка, Сергей удовлетворённо воскликнул: Годится! Перепуганные возничие быстро разгрузили три телеги и без лишних вопросов развернулись в обратный путь. За это время Авдоша с Поганкиным успели обговорить детали дальнейших взаимовыгодных дел.

В следующем году, на Ивана Купалу, Авдей вновь при­шёл в родную деревеньку навестить свою усопшую зазно­бушку Марьяну. Могилка была прибрана, и едва он оце­нил работу юного помощника, как тот сам неожиданно появился.

Здравствуй, дядя Авдош!

А откуда ты узнал, как меня кличут? Я ведь в прошлый раз не говорил тебе! Или рассказывал кому про меня? Нет, что ты! Просто слышал бабьи разговоры про Марьяну да её дружка, ставшего лихим разбойником, вот и подумал, что это ты. Смотри, какой понятливый! Ну, рассказывай, что в деревне нового?

Злодействует Кузьма всё сильнее — каждый житель у него в долгах. Измывается над старыми и малыми без оглядки на Господа...

Бориска осёкся, глаза его повлажнели, но слёз не про­ронили. Авдей потрепал его по вихрастой голове пятер­нёй:

Ничего, парень, скоро отольются ему ваши слёзы сполна. А пока иди, помогай матери, и на тебе на уход за могилкой. Авдоша достал горсть монет и вложил их в детскую ла­донь. Не надо этого, дядя атаман. Возьми лучше меня с со­бой — буду кровососов убивать, чтобы хорошим людям лучше жилось на белом свете! — хотел Бориска вернуть деньги. Иж, чего удумал! Мал ещё, парень, такие речи вести! Знай, что любая, самая расплохая жизнь в деревне всяко лучше разбойничьей доли! Бориска насупился и после паузы произнёс: Всё равно, когда вырасту, приду к тебе и... Авдей прервал его, развернув за плечи лицом к деревне и слегка шлепнув пониже спины: Иди и помни, что мы никогда не виделись! А при встре­че, не дай Бог, признаешь — выпорю, как отец не порол! Авдоша остался один и до вечера просидел рядом с холмиком, под которым покоилась Марьяна. Боль утра­ты была уже не такой острой, как первые годы — сердце огрубело и ожесточилось, а время постепенно затягивало рану..

Осенью, накануне престольного праздника, Авдей со­брал всех своих подельников и сообщил, что завтра они идут на необычное дело.

Пойдём в одну деревеньку, хорошо мне знакомую, в стороне от тракта. Окружаем самый богатый двор и всё, что найдём в амбарах, разносим по избам страждущих крестьян. Деньги и побрякушки пойдут в нашу общую казну. Коней с телегами, на коих уместимся, заберём себе, а остальную скотину тоже разведём по дворам. — Атаман обвёл всех взглядом и продолжил: — И, не дай Бог, кто за­лезет в другие избы или обидит остальных жителей — руки пообрубаю!

На рассвете около пятидесяти разбойников, с кистеня­ми и топорами, двинулись за атаманом. Шли звериными тропами и в полдень остановились на единственной до­роге, ведущей к деревне. Авдоша, на крайний случай, вы­ставил засаду из шести человек. Сам же первым ступил на знакомую с детства улицу. Праздновавшая деревня была пустынной, около дома Дементия тоже никого не было. По условленному сигналу атамана разбойники окружили указанный двор. Авдоша с десятком помощников ввалил­ся в просторную избу. Женщины, хлопотавшие около си­девшего за столом Кузьмы, учуяв беду, заголосили и бро­сились в соседнюю комнату.

Всем молчать! — зычно прокричал атаман и подошёл к Кузьме: — Ну что, Кузьма, узнаёшь меня?

Тот, сглотнув слюну, утвердительно кивнул. А знаешь ли, зачем мы пришли к тебе? Застывший от страха Кузьма, предчувствуя неладное, не мог даже шевельнуться, а Авдоша продолжил: Значит, догадываешься, коли молчишь! А я поясню, чтобы все знали и по округе разнесли. Сейчас всё твоё добро будет роздано селянам, а сам ты отправишься на свидание к брату Дементию. Спросишь — за что? А за то, что не исполнял заповеди Господни: обижал ближних, измывался над слабыми, обирал бедных! Думал, на тебя управы не будет? Кузьма с отчаяньем загнанного зверя схватил со стола нож и бросился на Авдея, но чей-то удар кистенем сбоку свалил его прямо на расставленную на столе еду. В доме вновь заголосили женщины.

После затишья деревня ожила — послышались голоса, крики, между домов забегали люди, замычала скотина. Несколько стариков подошли к Авдоше:

Здравствуй, Авдеюшка! Помним тебя ещё мальчон­кой, шустрый ты был. А сейчас вот, значит, атаман и хо­рошее дело будто затеял. Но, видишь ли, какая беда может приключиться — уйдёте вы, а стрельцы придут разбирать­ся, нам и накостыляют за твоё доброе дело. Что тогда-то делать?

А вы поешьте хоть несколько деньков всласть, да что-то в земельку спрячьте на чёрный день, а там, глядишь, и лучшие времена настанут!

Между стариков показалась вихрастая голова Бориски. Авдей приложил палец к губам, давая понять, что они не знакомы. Между тем, всё намеченное атаманом было выполнено, и разбойники на нескольких телегах, запря­жённых лошадьми Кузьмы, двинулись в обратный путь. Проезжая мимо Рачевьего озера, они остановились, пу­стив на корм ракам три жертвы сегодняшней вылазки.

Комментарии к статье Сергей Колбин Эшафот на пьедестале

    Добавить комментарий

^ Наверх